Дети и родители

Родители в Лондоне, подвергаются опасности, о родителях ни слова, ни мысли. Не только в этой повести — вообще во всей саге. Гуляют неизвестно где, из сознания детей стерты начисто, при живых родителях сироты. Есть, правда, одно важное исключение: память Дигори о матери — ну так его отношение к матери носит сюжетообразующий характер («Племянник чародея», 1955).

Впрочем, я неправ. Родители упомянуты. Встречены в жизни после жизни. Увидены издалека. Бросились друг другу в объятья? Нет, помахали привет­ственно рукой и пошли дальше. Конечно, в жизни всяко бывает, но все-таки выглядит это достаточно необычно. Притом что отсутствие эмоциональной и духовной связи между детьми и родителями, какое-то обескураживающее рав­нодушие никак не объясняется, не становится предметом рефлексии, а кажется естественным человеческим состоянием. Кровные узы кардинально заменены духовными: родителей нет, но есть лорд Дигори, леди Полли и многие другие.

Когда же Он еще говорил к народу, Матерь и братья Его стояли вне дома, желая говорить с Ним. И некто сказал Ему: вот Матерь Твоя и братья Твои стоят вне, желая говорить с Тобою. Он же сказал в ответ говорившему: кто Матерь Моя? и кто братья Мои? И, указав рукою Своею на учеников Своих, сказал: вот матерь Моя и братья Мои; ибо, кто будет исполнять волю Отца Моего Небесного, тот Мне брат,

и сестраи матерь'                                                                                                            Мф. 12:46-50

Евангельские аллюзии щедро произрастают на нарнийских лугах, все они посажены заботливой рукой Клайва Льюиса, однако создается впечатление, что эта выросла сама по себе — из подсознания автора.

Школьные годы чудесные

Или вот инвективы в адрес английской школы. Как и Иосиф Виссарионович Сталин, Клайв Льюис считал, что смешанные школы губительны («Серебряное кресло»). Правда, раздельные тоже ужасны («Принц Каспиан», 1951).

В детстве Клайв Льюис учился в интернате вдали от дома — и был трав­мирован на всю жизнь. Эхо его сильного чувства, ничуть не ослабленного про­шедшими годами и десятилетиями, звучит в «Хрониках». Не любил учеников, учителей, инспекторов, директоров, не любил школьные порядки, школьные нравы, школьную форму. Не любил «коренастых аккуратных девочек с тол­стыми ногами» и мальчиков с их «подлыми маленькими лицами» («Принц Каспиан»). С нежностью относился к одиноким и задыхающимся в удушливой школьной атмосфере детям и юным учителям — ну ладно, уж одна славная учительница там точно есть.

  • Слушай, Джил, — сказал Юстэс, помолчав, — мы ведь с тобой оба жутко ненавидим эту школу, точно?
  • Еще бы, — сказала Джил.

(«Серебряное кресло»)

— Еще как ненавидим! — сказал Клайв.

Нейлоновые чулки

Что стало бы со школьницей Сьюзен в Англии, выйди она замуж в Нарнии? Было бы желание, можно и эту коллизию разрешить, но любовные отношения очевидным образом не входят в сферу интересов Льюиса. Жених Сьюзен никуда не годится и, естественно, получает отставку — мы (читатели) вздыхаем с облегчением («Конь и его мальчик», 1954). Девочки, не трону­тые гормоном, прекрасны — пубертат уродует их безжалостно («Последняя битва»).

Льюис Кэрролл и Аркадий Гайдар одобряют и негромко аплодируют.

  • Моя сестра Сьюзен, — ответил Питер коротко и сурово, — больше не друг Нарнии.
  • Да, — кивнул Юстэс, — когда вы пытаетесь поговорить с ней о Нарнии, она отвечает: «Что за чудесная у вас память. Удивительно, что вы еще думаете об этих смешных играх, в которые играли детьми».
  • О, Сьюзен! — вздохнула Джил. — Она теперь не интересуется ничем, кроме нейлоновых чулок, губной помады и приглашений в гости. Она всегда выглядит так, будто ей хочется поскорее стать взрослой.