После такой телеграммы всякое собрание, желающее воздать должное памяти Толстого (хотя бы даже и собрание литературного кружка), было при­знано недопустимым.

14 ноября возвратились делегаты из Ясной Поляны. На похороны они — возможно, по причине своей неуверенности, куда направиться, — не попали, приехали уже на второй день похорон. Полицмейстер доносит начальнику Казанского губернского жандармского управления, что 15 ноября в Казанском университете «под предлогом литературного кружка» намечается «сходка с участием до 2000 человек». «Кроме того имеются сведения, что студенты ходят переодетыми и следят за полицией и убедившись в неослабном за ними наблю­дении со стороны последней откладывают демонстрацию до удобного времени» (53 — 57).

  • ноября обещанное собрание литературного кружка было запрещено. Тогда 20 ноября в зоологическом кабинете собралось «общество любителей природы», где студенты также записывались в члены с тем, чтобы «на этом собрании иметь суждение о Толстом» (58). В университете раз или два появ­ляется анонимное объявление, что предполагается «общестуденческая сходка явочным порядком», — его тут же удаляют.
  • ноября в кинематографах «Пассаж» и «Аполло» показывалась картина «Похороны Толстого», где присутствовали и студенты, но, согласно донесению полицмейстера начальнику Казанского губернского жандармского управления, никаких выступлений и разговоров среди них не было. В целом студенты университета «крайне осторожно себя ведут и боятся за участь своего бал- концерта, который предположен быть 21 сего ноября» (там же).

Однако, несмотря на исключительно мирный характер происходящего, в это самое время идет активная переписка между Казанским губернским жандармским управлением и Московским охранным отделением, из Казани в Москву сообщаются полные имена и подробные приметы студентов, кото­рые ездили (и не поспели) на похороны Толстого «в Астапово или Ясную Поляну». Прочтем и мы эти имена: Владимир Александрович Огородников, медик 5 курса, Александр Сергеевич Лебедев, естественник 2 курса, Николай Петрович Корчагин, естественник 4 курса, и вольнослушательница Людмила Клавдиевна Кабардина-Хомякова. Их поездка на похороны великого писателя была воспринята как акт неповиновения, сами они стали считаться подо­зрительными личностями. За ними не то чтобы устанавливается постоянная слежка, но их перемещения фиксируются.

24 ноября департамент полиции с удовлетворением отмечает, что в уни­верситете все спокойно; что к требованию петербургских студентов (отмена смертной казни) казанские студенты равнодушны; что собраний литера­турного кружка больше не было. Даже ответа на телеграмму, посланную министру просвещения, уже почти все студенты ждать перестали и считают, что либо ректор телеграмму не послал, либо ответ держит у себя и никому не показывает.

27 ноября было разрешено поставить в Казанском театре пьесу Толстого «Плоды просвещения». Возле театра курсировала конная полиция. В самом теа­тре «среди публики, на местах во всех ярусах и в партере были размещены чины полиции с таким расчетом, чтобы вся публика была на глазах чинов полиции, а последние — у публики. Собралось более половины исключительно студенты и учащаяся молодежь последних классов средних учебных заведений. От самого начала, во все время представления и во время выхода, молодежь держала себя прекрасно, никаких покушений к беспорядкам не было» (78 — 80).

«Дело о волнениях» было вскоре после этого закрыто — за полным отсут­ствием таковых. Но трудно поверить, чтобы в сознании молодых людей не оставило неприязненного следа то малоосмысленное упорство, с каким поли­цейские власти старались подавить отклик на смерть великого писателя в сте­нах его alma mater.