Лунный свет проливался в сопки. Близ речки Драгоценки безмолв­ствовал палаточный лагерь корнедобытчиков. Не спал лишь один чело­век. Человек, похожий на лесовика.

Его видавшая виды палатка являла собой таежный кабинет. Ярко горели две свечи. На веревке сушились травы. На самодельной полке стояли книги. Поодаль от печки в фанерном ящике тускло мерцали ми­нералы.

Лесовик сидел на бревенчатых нарах, устланных толстым войло­ком. Думал.

Пыхал трубкой, вырезанной из черного корня пихты. Выходил из палатки в ночь — в густое, низкое звездное небо. Возвращался. Снова думал. Черкал что-то в общей тетради.

Лесовика звали Вячеславом Вьюновым. Было ему едва за тридцать. Он уже несколько сезонов организовывал летучие бригады — пест­рый, главным образом творческий люд скитался по степям и тайгам Забайкалья в поисках целебных трав и кореньев. Кстати, люд походил на эти травы и коренья: мужик-корень, вздутоплодник, кровохлебка, карагана гривастая — чем не прозвища под стать повадкам и характе­рам?

Раз в полторы-две недели в лагерь приезжала грузовая машина заготконторы. Бригада грузила мешки с сухим сырьем и выезжала в «цивилизацию» — в Нерчинский Завод. В заготконторе мешки взве­шивались, и каждая пара корневщиков — работали в основном по па­рам — получала на руки заработный лист, отражающий выносливость и сноровистость каждого работника. Деньги получали тут же — в един­ственной поселковой сберкассе. Вновь возвращались в сопки. С про­дуктовыми припасами, с умеренным количеством спиртного. Дня че­рез два снова приступали к работе.

Вьюнов работал в одиночку, делая двойную норму. В перерывах успевал произвести пешую — изредка мотоциклетную — разведку но­вых делян. И все — азартно, играючи. На общее благо. Как и писал сти­хи. Стихи, исполненные света и тихой пронзительности.

Его диалоги с природой, его странствия в нематериальных мирах создали собственную, порой постижимую только чутким, несуетным умом философию. Именно негромко, мистически-философски — летом в тайге, а зимой в своем просторном бревенчатом читинском доме — он осмысливал окружающий мир.

Таежный промысел был и остается его образом жизни. Вячеслав на­чинал в геологии, затем увлекся кореньями и травами — постигал таин­ство токов земли, скромно кормясь от этого промысла.

Почему я обо всем в прошедшем времени?.. Потому что с тех пор прошло немало лет. Сменилась эпоха. Сместились и ценности. Как не­когда с приходом революционных демократов и появлением обличи­тельной гражданской поэзии выдающегося Николая Некрасова надолго оказались в тени лиричные, возвышенные и, безусловно, выдающие­ся Федор Тютчев и Афанасий Фет, так и ныне, в материализованное, смутное время, действительность выкорчевывает последних романти­ков — лесовиков, домовых, снежных человеков, а порой просто добрых людей. Я надеюсь, что сия доля минует Вячеслава Вьюнова, чей талант, бесспорно, не кичлив, но ярок и самобытен.