Дорога, в иной век самая людная, по большей части казалась вымер­шей. Да уж и при выходе из стольного града, в селе Алексеевском, первом на Троицкой той дороге, разбегались люди кто куда при виде повозки и немецкой роты.

Редкие встречные путники — что пешие, что конные-тележные — при виде того сугубого немецкого строя, блестевшего шлемами, растекались прочь с дороги так, что и криком не поздороваться. Позади же вовсе ни­кого не видно было — догонять боялись за версту.

Однако ж не все. Порой попадались во взор неизвестные толпы, воору­женные чем попало, кои по одежке никаким сословием не признать. По платочкам виднелись во всякой беспутной гурьбе и шустрые бабы не­ясного предназначения. А однажды, уж на третий день пути, небольшой татарский чамбул словно большой пыльный вихорь подлетел со стороны, пригляделся, стрелы покидал. Тарас тотчас спрыгнул с Серки в повозку и с радостью прикрыл собой Елену. Встречь стрелам немцы грохнули мушкетный залп. Елена ойкнула и уши ладошками зажала. Лохматые та­тарские бахметки пугнулись, кого-то и достало, клюнуло пулей — качнул­ся один-другой-третий в седлах, но пасть свои же никому из раненых не дали, поддержали со сторон руками, покричали горлами и унеслись.

Поля по сторонам от дороги жаловались на смутное, тяжкое время — иные полосы не были убраны, иные, в самой близи разбитых придорожных деревень, где бурей прошлись лихие всадники грабежа, втоптаны были в землю, иные горели. Дымы пожаров курились и по окоёмам всей земли.

Первый день Елена немотствовала и была совсем как неживая. На еду мотала головой, сжав губы, только воды пару раз попила. Глядела вперед невидяще. А Тарас рядом с повозкой и смотреть на девушку страшил­ся — как бы не заметила его взора да и не прогнала прочь в беспамятстве. Поставил ей под сумерки шатёрик Тарас, устроил в нем ночлег, какой положен, сам тотчас вышел. Повозку подогнал немец вплотную к шатру. Тарас подставил локоть — помочь девице спуститься, но Елена только взмахнула косо ручками, как юный птенец, соскочила, пошатнулась не­много и канула в шатер...

Немцы пару малых костерков разжигали на ночь. Тарас посмотрел на Ганса, а тот отвернулся: мол, мое дело каменной стеною шатер окружить и отбить всякого вражину, который сунется, а ты уж сам думай, что де­лать, раз к девице простым слугой-холопом приставлен.

Наутро Елена вышла из шатра — видно было, что всю ночь глаз не смыкала. Наверно, молилась.

Красными, болезненными очами она посмотрела на мiр, сощурилась до судорожной ломоты морщинок над переносьем, поднялась в повозку... попросила едва живым голоском закрыть ее потеплее, что Тарас и выпол­нил на лету, и только повозка провернула раз колесами, как провалилась в сон-забытье.

Тарас слышал, что дышит девица мирно, видел, что сон ее глубок и целителен, а, значит, не проснется она долго, — и теперь уж осмелился налюбоваться ею вдосталь. Личико Елены заострилось, стало вдесятеро красивее, кожа благородно бледнела — и вся она теперь, накрытая тяже­лой волчьей шкурой, гляделась не купеческой дочкой, а настоящей княж­ною... Пропадал Тарас — и теперь уж сам ведал ясно, что пропадает, и уж грезил дорогой, как бы ему пропасть под стать истинному лыцарю — в жарком бою за ее честь супротив тьмы татар-бусурман или клятых ляхов. А что ему еще оставалось? Не отдаст же крепкий купец Андрей Окова- лов свою сестру, зеницу ока, за него — никакого не заморского князя, а безродного да нищего, лишь при доброй сабле да потешной кобылке- бахметке, низового козака!

Уж солнце второго дня пути начало клониться к закату, когда Елена вдруг открыла глаза, шумно вздохнула, встрепенулась и стала оглядывать­ся. В первый миг она проскочила взором мимо Тараса и, обернувшись, увидела куда более знакомое лицо — немецкого сотника Ганса.

  • Ганс, во вир зинд (где мы)? — обратилась она к нему.

Сердце в тот миг у Тараса поморщилось так, как никогда с ним не бывало.

  • Ауф хальбем вег цум клостер, фройляйн Хелен, — по-солдатски ров­но и четко отвечал Ганс, считая, что полпути до Троицы пройдено.
  • Данке шон, Ганс, — улыбнулась Елена и, поворачивая головку, на­конец приметила ехавшего рядом Тараса. — А, здесь ты, Тараска, вот и хорошо! — Взор ее еще острее прояснился и вдруг пал на люльку Тара­са. — А вот что у тебя? Трубка? Так ты не курил ни разу!

А и правда, Тарас так и не полюбил курить трубку, подаренную ему старшими братьями, хотя, бывало, посасывал за дружбу и тютюном делил­ся. Дым застил ему взор, мешал видеть мiр, в отличие от отца. А трубка была знатная, резная, с волчьей мордой.

Тарас с радостью рот открыл, про люльку рассказал... а потом пошло и про братьев, кто из них чем славен, и про отца. Впрочем, долго баять Тарас не умел и запнулся вдруг.