• И нянек при ней не пошлю — обузу и тяжесть лишнюю в повозку. Надо живо до Троицы долететь. Тебе ей, сестре нашей, кисель варить и род­никовую водицу на ручки лить. А свыше того — ни-ни! — И Андрей погрозил пухлым, непохожим на угрозу перстом. — Вернешься — доло­жишь обо всем. Все мзду добрую получат, не поскуплюсь, как и тятя наш убиенный.

рекомендуем техцентр

Так умело Андрей Оковалов намекнул обоим — Гансу и Тарасу — друг друга окорачивать своим бытием и, ежели что, донести друг на друга без зазрения совести.

  • Ну, довольно с вас. Идите с Богом, — сказал Андрей.

Уже в дверях услыхал Тарас, как стал молиться тот, встав пред образами:

  • Упокой, Господи, душу раба Твоего убиенного Никиты, за веру и Отечество живот свой положившего...

Горестное путешествие Андрея в тушинский стан обошлось без беды. На удивление, пособили тушинские немцы-наймиты, уважавшие убиен­ного купца и за стать, и за знание их наречия, а особенно за то, что при­возил из Москвы самое отменное пшеничное вино, по-ихнему «руссише шнапс». Они все высыпали на место убийства и сберегли и тело, и главу Никиты Оковала, а на обратном пути его старшего сына в Москву сопро­вождали повозку-катафалк почти до самых врат. Вкупе вышли три немец­кие роты — не всякого полковника так провожают.

Никиту Артемьева Оковала хотел было отпеть еще в тушинском стане сам тушинский патриарх Филарет, но гетман-паскуда Рожинский, пап­ская курва, разъярился, светя опухшим, свернутым рылом, затопал нога­ми. Грозил спалить шатер походной церкви вместе с патриархом. Ляхи- гусары окружили патриаршую избу по его приказу.

Да и бес с ним, Рожинским! Чудесно, с чувством и слезою отпел Ники­ту Оковала тот самый батюшка, у коего купец Смоленскую икону Божией Матери выменивал для Филарета. И слово о купце сказал доброе, про «имя его в летописях Земли Русской, пусть и не писаное, да Ангелами Небесными читанное».

Бабы на церковном погосте, на родовой да крайней землице Оковалов, безудержно ревели, а дети Оковала держались строго, слезы прижали, хоть и бледнели сердечной мукой. Елена тоже держалась под стать братьям, но трижды оседала в обморок, и ее отливали родниковой водой. Когда настал ее черед к венчику приложиться, старший брат всю ее на руках держал, чтобы ежели чувств лишится, то не упала бы прямо на отца — могла бы свернуть прочь его главу, к телу приставленную, пусть и с обеих сторон для крепости подотканную подушечками.

Глава же купца Оковала устами радостно улыбалась в ясные, начавшие по-осеннему глубоко синеть небеса. Земные очи закрылись, зато откры­лись духовные, зрящие просторы невиданные.

Легко теперь прощался купец: «Прощевайте, родные! Вижу, Андрейка, без меня не пропадете. Взял уж ты крепко дом в свои руки. А я уж как мог взял грехи наши тяжкие на себя. Авось Господь смилуется!»

Глава шестая На Троицкой дороге

Тронулись на Троицу, к Крестовской заставе, на другое же утро. Елена Оковалова — в повозке при одном немце-вознице. Тарас при повозке — на своей Серке. Немецкая рота — вослед пешим строем. В иное время ночевали бы по-барски при царских чертогах на пути в Сергиеву обитель, но чертоги и в Мытищах, и в Софрине были сожжены. Для пущей скрыт­ности находили у дороги заросшие, защищенные от ветра низины, для Елены ставили небольшой шатер.