• Недалеко от Черепашьего пруда.
  • Насколько недалеко? — не отступался Пол.
  • Тут не написано, — она отвернулась, раздраженно

    Read more ...

Доктор ответил без колебаний: — Определенно.

Несколько дней спустя Пол делал то, что и обычно в десять утра по будням: пил кофе и читал в кофейне “Старбакс” неда­леко от своего дома в Верхнем Вест-Сайде. Сегодня, однако, его занимала не беллетристика, а местные газеты.

Read more ...

Но как?

— Ну, что касается вашего ребенка и его возраста... у вас на штанине сбоку был крохотный отпечаток пальца, испачканно­го желе или вареньем, — судя по высоте, малыш четырех-пяти лет обнял папу за завтраком. И вы никогда не назначаете встреч раньше одиннадцати утра — отсюда я сделал вывод, что ребенка в садик, вероятно, отвозите вы.

Read more ...

Я не могла её за­сыпать, никто не мог, даже Олег. Она надыша­лась, впала в безумие и решила, что «единствен­ный приемлемый выход — в один миг все пре­кратить».

Read more ...

Мама и правда тогда не была виновата, да, тыковка? И все же ты злилась на неё, злилась, несмотря на то, что прекрасно понимала, как мама страдает. Хвала всему, чему может быть воздана хвала, ведь ты наконец признала за ней хотя бы страдание!

Read more ...

«Трезво оценить, что говорить можно, а что нет, не вылиться наружу миллиардом слезинок, не закричать и не расплескаться, о нет, тыков­ка, только не закричать и не расплескаться» — да, верно,

но это все потом, спустя много лет, когда выйдешь по сети на банду и познакомишься с остальными девочками. А пока тебе девять — почти десять! — и брат несется на тебя с раска­ленным утюгом в руке.

Read more ...

место тусовок всех школьных, где быть — священная привилегия, куда хотеть — не менее священная обязанность. Ты поверила им, малыш, ты засмеялась вместе с той девоч­кой, Соней, будто знала чему, тебя ласково взял влажной ладонью за руку тот мальчик, что еще вчера заламывал её на перемене, а другие стоя­ли и смотрели, а еще смеялись, ну так, не слиш­ком явно, потому что не такое это уж важное зрелище, а просто потому, что вроде как их раз­влекают, неуважительно не.

Read more ...

  • Там мы все познакомились, на параде. В комсомоле, эээ, то есть. А квартиры, соседя­ми — это потом, вместе проще было выбивать.

22-08-85 Сонечка, души не чаю, хоть знакомы вторую неделю. Ты самая аппетитная бу...

Read more ...

них, соседей по этажу, взял он ключ от трёхкомнатных хором — пустующих, как оказа­лось, изнывающих печалью. Подёргал-подёргал медную ручку — и к Аверкиным не без радости: дверь открыл хозяин в вышитой рубахе. Ну, — подумал Учайкин, — и у этих не все дома, при­дётся во двор спускаться и с их малым гонять в футбол, пока в себя не придут. Хотя, наверное, у них это и было — в себе.

— А-ээ, Санька, ну, проходи скорее, папаши твоего. как всегда, извиняюсь, что я такой, эээ. к параду подгоняем. Ты проходи давай, пойду переоденусь, как раз собирался. Успел хорошо, поешь с нами с поезда. как там это. эээ. Ниче­го страшного, что суп?

Read more ...

доставили в отделение к другу, майором слу­жившему. Но и этого пожарища Саша не пом­н

ит, крохой-учаем был, захлёбывался в нескон­чаемом рёве на четырнадцатом этаже. И то, как отец поил его снотворным (а как люлюкать-ба- юкать?), конечно, тоже — нет... И как майор хо­дил к ним на Новый — годы подряд, тоже — нет; помнил только последний самый — принёс он бутылку хереса и коробку какой-то херни... ми­дий, кажется; и сцепились они с отцом, сосед Аверкин их разнимал, имя материно летало меж тремя мужчинами. Будто за неё, покойницу, сцепились — кому достанется. А им-то чего её поминать, — не понимал кроха-учай, — он её знал ближе всех, себя в первородной своей могилке знал, её до последней капли; так чув­ствовалось ему, грудь сдавливало, дышать не моглось.

Read more ...

ВСЁ БЫЛО в порядке. Словно. Все было в по­рядке, когда я утром появилась в редакции. Всё действительно было в порядке. На мне — новое платье, мои кудри по-прежнему хорошо уложе­ны и браслет из золота с бриллиантами ненавяз­чиво скользил по моему запястью. Всё как всег­да. Жени уже не было. Ни в квартире. Ни в моей голове. Ни в моих воспоминаниях.

Read more ...

Настроение у меня было отличное — нако­нец у меня стало что-то получаться. Доза «Имипрамина» заметно снизилась до одной таблетки в день. Я не задумывалась ни о чём, кроме работы, и все эти дни оживлённо скака­ла от телефона к кабинке Павлова, рассказы­вая о том, что мне удалось выяснить. Конечно, он по-прежнему тыкал меня носом в то, что я сделала не так: мало информации, недостаточ­но подробностей.

Read more ...

Наверно, Павлов думал, что у меня есть лю­бовник. А у любовника есть деньги.

  • Вам, похоже, неинтересна ваша история. Вы мне её так преподносите... — он начал пе­редразнивать меня. В его интерпретации я гово­рила крайне неразборчиво. — Неинтересно, — заключил он.
  • Вы что меня передразниваете?!

    Read more ...

Я ПРИШЛА ДОМОЙ. Я не чувствовала своего тела. Разделась и упала на кровать.

Женя был дома.

  • Привет.
  • Привет, Жень.
  • Что у вас там сегодня было интересного?
  • Ой, Жень. я не хочу об этом говорить.

    Read more ...

Так считает выдающийся археолог Юрий МОЧАНОВ, который никогда не боялся бросить вызов властям и руководителям академической науки и у которого на многие вопросы политики и искусства есть своё особое мнение, резко отличающееся от официальной позиции


  • Юрий Алексеевич, ваша первая экспе­диция была ещё в студенческие годы?
  • Да, после третьего курса в 1956 году я попал на Памир. Но это было не в рамках студенческой практики, я туда сам попросился. Я учился в Ле­нинграде на восточном отделении историческо­го факультета. Ну, Памир это, знаете... Мне тогда ещё 22 годов не было. Там такая природа! Гима­лаи! И меня это настолько увлекло, что учиться в Питере я больше не мог, надоело... А на географи­ческий факультет меня не брали. И я решил окон­чить университет экстерном. И вот я по этому поводу пошёл разговаривать с ректором Алек­сандром Даниловичем Александровым... Учился я более-менее хорошо, повышенную стипендию получал. Сближало нас и то, что я занимался классической борьбой, был в сборной Питера, а ректор (сам геометр) был мастером спорта по альпинизму (у нас спорт-клуб вообще очень хо­роший был). И я к нему прихожу: - Александр Да­нилович, у меня к вам огромная просьба... - Что такое, Юр? - Я хочу экстерном кончить универ­ситет? - Да ты что, с ума сошёл? У нас нет никако­го экстерната! Прецедента даже не было... - Ну, как нет? - и я ему указываю на доску, что «в 1891 году Санкт-Петербургский университет экстер­ном окончил В.И. Ульянов-Ленин»... - Ну ты чего равняешь-то?..

    Read more ...

Возле нескольких женских имён стояла при­мётка «жена и проститутка». Почти возле каждой русской фамилии стояли замечания такого рода: «если найдёт работу, сможет себя содержать»; «нет работы: бывшая медсестра в госпитале Российской компании, страдает от лишений»;

«сирота, проститутка, комната маленькая и грязная».

Read more ...

И преж­де всего потому, что того не допускал сам харак­тер деловой документации. Но и чувства при оп­ределённых условиях можно в известной мере реконструировать. Вот как, например, предста­вил себе обессмертивший Ивана Москвитина миг писатель Игорь Забелин:

«Лес кончился, тайга отступила от реки, густой кустарник ещё тянется по берегам, но потом и он исчезает. И вдруг впереди заколыхалось что-то огромное, тёмное. Казаки выскакивают на берег; перед ними открывается необозримый морской простор.

Read more ...

Большой помехой для путешественников явился таёжный гнус. «Летающие вампиры не­медля принялись за своё гнусное дело. - вспо­минал Л. Репин. - Только на ветру мы жили спо­койно, не выковыривая назойливых насекомых из ушей, глаз и ноздрей, а также не выплёвывая их при первой же попытке пожелать друг другу доброго утра». Но главная трудность похода бы­ла, конечно же, не в комариных атаках. «Пороги, бесконечные пороги выматывали нас, трепали не только физически, но и морально, вызывая ожесточённые споры, а то даже и ссоры», - напи­шет по окончании своей экспедиции Л. Репин, не раз помянув до того недобрым словом и пере­каты. Тем не менее показательно, что путешест­венники конца ХХ века на лёгкой резиновой лод­ке потратили на путь к морю столько же време­ни, сколько и их предшественники в XVII веке, шедшие на более тяжёлом и менее маневренном судне.

Read more ...

На этих, недавно «приисканных» русскими землях в ту пору одновременно хозяйничали ва­таги енисейских, мангазейских, тобольских и «иных городов» служилых людей, оспаривая друг у друга (нередко с оружием в руках) право взи­мать ясак с местных «иноземцев» и подати с рус­ских охотников на соболя - «промышленни­ков»3. Томские казаки сочли за благо отправиться дальше на восток, где вместо мифической «реки Сиверюи» очутились в реально малообследован­ном районе - в верховьях Алдана. Там они после ожесточённого столкновения с местными жите­лями «поставили» острожек в «Бутальской земле» и узнали от одного из тунгусских шаманов, что «близко моря» находится якобы другая богатая и густонаселённая река - «Чиркола», а на ней «го­ра» с серебряной рудой.

Read more ...

Лодку заливало, всё, что могло обледенеть, уже покрылось корочкой льда, ветер срывал одежду, куда-то с диким хохотом уносил последние ос­татки человеческого тепла. Давно оба без голо­вных уборов, тёмные волосы Володи, мои косы - мокрые, смёрзшие, спутанные пряди. Крутится, стонет, я плачу, снова и снова повторяется злой умысел: разбить, раздавить, унести на самое дно лодку, мотор, людей, грибы. Не было никаких мо­их сил смотреть страху в глаза, хотелось думать, что эта беда не с нами происходит, что это страшный сон, только надо проснуться.

Read more ...

18

широко раскрытыми жабрами жадно ловит воз­дух. Уловом довольны, хватит на уху, нярхул и ещё на засолку останется! Между тем проверяю­щих становится всё больше, на гребях, ловко кур­сируя между лодками, приветствуя друг друга, пе­рекидываясь шутками-прибаутками, за разгово­рами как-то незаметно быстро выезжаем на от­крытый водоём, начинается Малая Обь.

Read more ...

А ещё моим ненавистным врагом был будиль­ник «Витязь», хромированный со звонком, с большими цифрами он тоже безжалостно, в сго­воре с трудоднями, отнимал минуты, часы, дни, годы общения с родителями. Противный будиль­ник громко отсчитывал время, повернувшись к нам круглым циферблатом. Особенно ненавист­ным он становился в последние месяцы года, когда на звероферме (черно-бурые лисицы) на­чинался одновременно и гон и забойка. Декабрь­ские дни это круглые сутки Полярная ночь, тем­но холодно страшно было, когда мы крепко взяв­шись за руки, выходили на дорогу встречать ро­дителей. Увидев ещё издали высокую фигуру от­ца (с таким ростом только в баскетбол играть) и быструю летящую походку мамочки сплетённая цепь детских пальчиков мгновенно разрывалась, руки ноги крылья!

Read more ...

Весною человек счастлив от весны, а тут всё было чудо. Жуковский ехал не столько в Москву, сколько в Свиблово, на дачу Николая Михайловича Карамзина.

Сам даже на краткий визит храбрости не набрался бы, но сей вояж — по приглашению! Приглашение «быть непременно» привезла еще в феврале Екатерина Афанасьевна. Ка­рамзин к тому же прислал книгу князя Шали­кова «Путешествие в Малороссию» с нижай­шею просьбою написать отзыв для мартовско­го номера «Вестника Европы».

Read more ...

Гавриил Романович поднялся на заре, а гость уже в саду.

— Нигде и никогда не видел столько розово­го! — Александр Семенович повел руками. Ро­зовое небо, розовый Волхов, розовые плёсы противоположного берега, сад, розовый от роз и шиповника. — Ежели в Званке ловят розовых щук и голавлей, не удивлюсь.

  • А не погулять ли нам по Волхову?! — пред­ложил Державин.
  • Зачем моряка спрашивать о море?
  • Тогда я за Тайкой.

Тайка улыбалась хозяину и гостю, уж так бы­ла рада путешествию, что у пиитов настроения прибыло вдвое.

Флот Званки насчитывал, кроме дюжины лодок, два корабля. Один, с домиком посреди­не, носил имя «Гавриил», другой был «Тай­кой». Самый настоящий бот, устойчивый на волне, быстроходный.

Read more ...

Отдельная тема — извечный конфликт личности и общества. Хайя, выросший в одиночестве, подобно ветхозаветному пророку, оказался чужим в мире людей; проповеди новоявленного гуру были ими отвергнуты, а его интеллектуальное и ду­ховное превосходство вызывало неприятие и ненависть. Поняв это, отшельник был вынужден признать, что «семена идей, опущенные в неразрыхленную почву, могут произрасти плевелами, которые принесут людям больше вреда, чем пользы», и вме­сте с другом возвратился на остров, где вырос, чтобы провести там остаток дней. Крузо, в отличие от героя Ибн-Туфейля, не был ни мистиком, ни философом, и хо­тя во второй части книги возвратился на остров в устье реки Ориноко, где провел долгие 28 лет, пробыл он там недолго и снова, подобно Одиссею или Синдбаду-море- ходу, отправился в долгий путь — морской, а потом и сухопутный.

Read more ...

 Популярность Робинзона заставляет нас обра­титься к более ранним, но забытым работам, кото­рые считались подражаниями Дефо, в то время как некоторые из них сами стали основой для создания истории Крузо.

Д. Фосетт. Странные удивительные источники Робинзона Крузо

Успех романа Даниэля Дефо «Удивительные приключения Робин­зона Крузо», в котором рассказывалось о жизни отшельника на необитаемом остро­ве, привел к рождению нового литературного жанра — так называемых «робинзонад».

Read more ...

Она открывала путь её душе. Благодаря Курошики, Аканэ могла появляться в наземном мире. Пусть и ненадолго, но, часто и она пыталась, честно пыталась, предупредить людей о планах королевы.

Она запугала нескольких шишек из Хиираги, дала им подсказки и попыталась встретиться с «лунными демонами», по странному стечению обстоятельств, те видели только Курошики и пугались, а её нет, но, Хиираги, её почему - то видели. Все Хиираги - кроме Шиноа, видели и впадали в недоумение.

 Один только разгром их штаба чего стоил. Девушка была рада, что смогла немного насолить людям, проводившим эксперименты над Юи и другими носителями гена серафима. Они должны были догадаться, что означал шестикрылый Ангел, трупы и лепестки роз. Написать, она не могла. Пыталась, много раз до этого, но её способностями были только намеки и это огорчало, но сдаваться она не собирается и Курошики ей в этом поможет. Она - жрица, а нэкомата - её подруга, готовая помогать ей ради процветания мира. Девушка была одной из 'детей' Крул, её игрушкой, приманкой, устройством для изменения мира. За это Аканэ себя ненавидела. Ей очень сильно хотелось плакать, но слёз больше не было. Она не видела выхода из сложившейся ситуации... Переродившись дампиром, она не захотела становиться ещё большим монстром и уподобляться nем, кто сделал её такой. Она mа, кого уже не должно было быть на этом свете, но судьбе вопреки она все еще была здесь, подъятая из мертвых. Она знала, что выжили лишь трое из них, тех несчастных, подопытных свинок, секты Хьякуя, что жили в приюте с одноименным названием и находились под неусыпным контролем правительственных структур. Все остальные были мертвы. От их тел не осталось даже праха, который можно было бы предать земле. Её названный братишка Юи, смог сбежать. Он стал борцом с вампирами и сражался за человечество. Второй же братец... Микаэль... Мика... Сбежать не смог... Это разбило её хрупкое сердечко. Она встречалась с ними только в образе духа. Они не знали, что она жива. Мика, стал Дампиром и таким же рабом Крул, как и она сама. За одним маленьким исключением: Он мог посещать поверхность, но он никогда не был там один. Она знала: его стерегут, поэтому периодически она пугала одного из его надсмотрщиков - Вельта, так для профилактики, что бы и вампиры не чувствовали себя в Раю, как оказалось вполне успешно. Он - Микаэль - оружие, которое однажды будет пущено в ход, а она - спусковой крючок от него. Она - бомба с часовым механизмом, детонировав, она вызовет цепную реакцию и тогда...

   - Да начнется, Армагеддон! - так и слышалось ей.

Мир будет стерт и виной всему будет она - Аканэ. Это все её вина. Она слишком сильно любила жизнь. Она любила своих братьев и сестер. Любила Микаэля. Любила больше жизни. Она продолжает любить и сейчас. От этого боль в её сердце становится всё нестерпимей. Ведь она отвратительна. Если он узнает, что она жива, он будет ненавидеть себя и возненавидит её. Она точно уверена, что именно так, оно и будет и этого она перенести уже вероятней всего не сможет... Перед её внутренним взором возникали картины возможного будущего. Её неживое сердце обливалось кровью от предстоящего ужаса. Проклятый дар, зреть в грядущее, появился у неё после воскрешения. Аканэ получила силу и стала благородной Дампирочкой и могущественной чародейкой, но все доступное ей могущество не могло вытащить её из Подземелья. Ведь, по сути, она была маленькой, хрупкой девушкой, которой вертели, как хотели и использовали, как могли. Марионетка, ни чего более, залог будущего процветания вампиров. Это было ужасно. Она не хотела этого, но сделать ничего не могла. Кошмары одолевали во сне и наяву. Ей всё время виделось, как гибнут сотни людей, сжигаемые чёрным пламенем, насылаемым на них Юи. Как сгорает земля в золотом свете, исходящем от Мики. Как все обращается в ледяную, безжизненно пустыню, когда она сама поёт, распахнув свои серебристо - лазурные крылья. Она поет не одна. Есть и другие. Юноши и девушки. Каждый со своей разрушительной силой. Элементы. Их власть. Их дар. Их проклятье. Все они - пляшут на ладони Крул. Затем мир охватывает непроглядная темень, что гасит Солнце. Они умирают. Она не хотела, что бы такое, происходило. Аканэ мечтала изменить эти обманчивые виденья грядущего. Она жаждала переписать Судьбу и остановить пробуждение зла в своём сердце и сердцах тех, кто являлся ей в видениях. Девушка знала их. Знала их имена и истории. Шпионаж - хороший способ узнать о делах внешнего мира и о сильных мира сего. В её кошмарах они были не одни, с каждым был демон. Демон, что отравлял их души. Вместо того чтобы исчезнуть, он давал силы их серафимам. Кошмары менялись. Мир не гиб. Они продолжали жить. Только. Вся планета была в руках у Крул. Люди, были рабами, и будущего для них не было. Все, кто был в её виденьях, был скован цепями проклятья и не мог вырваться из порочного круга горя и смертей. В виденьях, они уже не были людьми и ничего человеческого, в них не было.

Read more ...

  Кровь... Море... Море крови... Предсмертные крики её братьев и сестер. Слёзы ужаса, полное отчаянье охватывающее сердце и затмевающее разум, парализующие тело и не дающие ступить и шагу. Падающие, на холодный, каменный пол истерзанные тела маленьких детей. Безумно смеющийся, волосатый вампир. Непроглядная тьма и нестерпимая боль. Пустота в теле. Страх и неверие. Безумие с жаждой жить.

Отраженные в глазах Мики и Юнга - вот всё, что она запомнила, прежде чем провалиться в спасительное небытие, искренне посчитав, что это спасительные объятия Смерти, из коих ей уже никогда не выбрать, но, по крайней мере, она будет Свободна, пусть даже и такой ценой... Так она тогда думала... Мир был залит светом. 

Всё кругом было невозможно белым. Свет не ослеплял и не обжигал. Он обволакивал и баюкал, как мать своё возлюбленное дитя. Аканэ была удивлена, но лишь первое мгновенье. Девочка поняла, что умерла, что это - рай. Кажется таким, его описывали в какой - то религии живые, но в какой именно вспомнить она не могла. Она полностью расслабилась, позволив свету окутать себя. Возникло ощущение, что она, должна стать частью света. Должна полностью раствориться в нём. Прежде, чем её тело стало сливаться со светом, рядом появились её братья и сёстры. Они парили вокруг неё и улыбались. Она знала, что они улыбаются, хоть её глаза и были закрыты. Она видела. Она слышала их голоса, хотя они не размыкали уста, чтобы говорить с ней. Ей самой не требовалось это. Она видела без глаз. Говорила без рта. Слышала без ушей. Ощущала без тела. Некое подобие тела всё же было, но оно отличалось от привычного ей материального. Оно было эфемерным, лёгким, невесомым, мерцающим и тёплым. Тёплым, каким - то иным, не живым теплом. Это было тепло, что вместе со светом наполняло этот бесконечный, сияющий мир. Они сказали, что её время ещё не пришло. Она должна вернуться. Ей нельзя быть в этом месте. Она нужна тем, кто остался, там - внизу - на погрязшей в грехах планете. Она должна спасти их. Должна помочь им. Для этого, ей, нужно вновь открыть глаза. Они отдадут ей, все свои силы, что были у них. Они доверят ей прожить свою жизнь и за них тоже. Пусть хоть кто - то из них будет счастлив. Смех. Она слышала его. Он пронзал всё её существо. Он появился в тот момент, когда окружающий её свет померк. У неё возникло чувство невесомости и падения. Чувство, будто она падает с огромной высоты. Это был жуткий, разъедающий душу смех. Он звучал множеством голосов. Все они казались охваченными безумием. Высокие и низкие, мужские и женские, голоса детей и взрослых - все они слились в одну, ужасную какофонию звуков. Главным, из которых, был смех. Смех, звучащий в кромешном мраке. Мраке, что теперь окружал её. Она не знала, почему слышит его и почему падает.. Чем дольше она слышала его, тем страшней становилось. Она была удивлена, что всё ещё способна ощущать что - либо. Ведь эмоции - удел живых, а она. Она уже умерла. Пусть они и сказали, что она может вернуться и продолжить жить, но... Это... Это ведь ложь... Это не возможно... Она знала это слишком хорошо...

Read more ...

Боясь сглазить, все-таки призна́юсь, что начиная с того раза и еще несколько раз в жизни кто-то, мне неведомый, по-крупному выручал меня, даже спасал на самом краю очередной подступившей беды. Вот и в тот раз в одном со мной купе оказался очень хороший человек. Михаил Львович, инженер, приезжавший в командировку на наш металлургический комбинат. До сих пор помню, как укоризненно качал он головой – в адрес тех, кто должен был подумать об этом, когда на его вопрос, где я остановлюсь в Москве, я пожала плечами: не знаю. Помолчав, он сказал: «К сожалению, у меня нельзя…» Но на вырванном из записной книжки листочке он написал адрес своей родственницы, Лии Семеновны, и позвонил ей с вокзала (мобильников еще и в помине не было): так, мол, и так… Святая простота, провинция… А девочка хорошая, медалистка… Надо бы выручить…

Несмотря на подробный инструктаж Михаила Львовича, только к вечеру, напуганная первым (и без очков) столкновением с метро (эскалатор, переходы с одной станции на другую) и вконец измученная, я добралась до улицы со странным именем Волхонка, где в каком-то допотопном двухэтажном доме, не делающем, на мой взгляд, чести Москве, в крошечной квартирке проживала Лия Семеновна. Двоюродная сестра Михаила Львовича, бухгалтер на каком-то московском заводе.

Read more ...

Здесь на перо мне просится вставной эпизод. В Сталинске, так удачно в двух шагах от нашего дома находился Дворец металлургов – многопрофильное культурное учреждение. И в его структуре, конкретно – в боковой ротонде, размещалась большая и тематически очень богатая библиотека. При этом по страшной догадке моих родителей (о чем они говорили в тайне от меня, а я нечаянно подслушала), богатый книжный фонд этой библиотеки в тридцатые-сороковые годы систематически пополнялся за счет личных библиотек репрессированных людей. «Люди исчезли – книги остались. Лучше бы наоборот», – говорил отец. Но было так, как было.

И главным библиотекарем в этой библиотеке была некая Елена Петровна, горестную судьбу которой, под именем Надежды Алексеевны, я описала в романе «Вот и всё…»: ее сын, молодой врач, был репрессирован по ложному доносу…

Отец привел меня в эту библиотеку еще когда я училась в шестом классе, и именно Елена Петровна в течение всех моих школьных лет и в последующие годы, когда я приезжала домой на студенческие каникулы, продуманно формировала и расширяла мой круг чтения. Это была редкостная удача в масштабе всей моей последующей жизни. Я оказалась основательно начитанной относительно учебных программ филологического факультета, где я в конце концов оказалась и закрепилась на всю жизнь – последовательно в статусе студентки, аспирантки, преподавателя.

Read more ...

  • Это судьба истинных героев, — выспренно заявил прохвост.
  • Круче, чем у аргонавтов? — с горящими глазами спросил Буриков.
  • Тьфу на тебя, — сплюнул Огрызкин. — Дураком растешь, сравнил анус с пер­стом... Аргонавты — это ж разве герои? Жалкие мореплаватели твой Язон со това­рищи. Такие победы, как у них, любой одержать может. Тебя хоть взять. Помнишь великое сражение, где победил миллионы? Тоже, кстати, в водной среде было дело.
  • Не припоминаю что-то, — сказал Буриков.
  • Постарайся вспомнить.
  • Отвянь. Сочиняешь ты все.
  • Как же сочиняю, Нельсон ты мой одноглазый? Вспоминай же, друг Горацио.
  • Я не побеждал миллионы нигде! — занервничал Буриков.
  • Ну как же? А в лоне? Хотя на твое «нигде» более точное словцо просится, со­гласен. Миллионы сражались за овладение островом-яйцеклеткой и...
  • Прошу — замолчи! — вскричал Буриков. — Хватит!
  • Ты там, слыхал я, по головам шел, — не унимался Огрызкин. — Ну, по голо­вам не по головам — по головастикам.
  • Заткнись! — передернув затвор на «калашникове», пригрозил Буриков.

Но на него уже смотрело дуло пистолета. Огрызкин доставал «макарова» так же быстро, как вообще всяких людей, когда считал, что это необходимо, как в слу­чае с Буриковым.

Read more ...

 

Марине было страшно. Она боялась поранить­ся. Боялась подавиться рыбной костью. Боялась упасть и содрать коленку. Боялась, что медсестра забудет в ней иголку от шприца. Марина боялась задохнуться в тесных объятьях друзей. Она боялась поскользнуться на льду, упасть с турника, попасть под машину. Но больше всего Марина боялась умереть.

По-настоящему. Раз и навсегда. Страх был про­стым и понятным. Стоило Марине остаться наеди­не с собой - на нее накатывали видения. Вот она лежит в кровати, готовясь ко сну, думает о завтраш­нем дне. Вот на нее падает потолок. И все. Конец. Марины больше нет.

Мама Марины была счастлива. Ребенок всегда дома под присмотром, не просится на качели или на море. Родители быстро окрестили дочку тихо­ней и книжным ребенком. Никто не подозревал, что Марину удерживал страх. Когда другие дети играли, страх зажимал Марину в опасные щипцы, из которых было невозможно выбраться.

Как-то осенью в начальной школе ее классу орга­низовали поездку в Лунапарк. Все были в восторге. Одноклассники быстро разлетелись по очередям. Марина подошла к батуту и оглядела его. Он был высоким. Падать с такого было бы больно. Одна из родительниц класса подошла к Марине.

  • На батут хочешь?

Марина молчала.

  • Тогда, может, туда, - родительница показала рукой на горку, по которой проезжала зеленая гу- сеница-вогончик.

Марина помотала головой.

- Пошли, все твои друзья на ней катаются, - родительница железной хваткой вцепилась в руку Марины и потянула девочку за собой.

Они подошли к горке. Веселая гусеница ездила по изощренному кругу. Марина увидела детей вверх ногами, на боку и вниз головой. Подошла очередь Марины. Она не думала о том, страшно это или нестрашно. Нет. Марина решала, рискнуть жизнью или нет. И она рискнула.

Она села в гусеницу рядом с незнакомым маль­чиком, и отвечающая за аттракцион женщина опу­стила железные поручни, которые должны были удерживать детей от падения. Марина ощутила на­стоящий ужас. Через такие прутья она могла за­просто пролезть, не говоря уже о том, чтобы слу­чайно выпасть. Мальчик рядом с ней счастливо улыбался и махал кому-то в толпе. Марина глубоко вздохнула и сжала металлические поручни. Ее ла­дони вспотели. Она испугалась, что будет, если от­пустить прутья. Гусеница тронулась.

Марина еще сильнее вжалась в сидение и твер­до решила, что ни за что не отпустит перекладину. Даже если устанет, даже если будет держать долго, даже случайно. Дети рядом с ней закричали, ветер смёл мысли. Она повторяла как заклятье: «Пожа­луйста, я выживу, я выживу...» Каждое поскрипы­вание карусели казалось ей решающим. Когда Ма­рина сошла с аттракциона, ее колени дрожали, а губы были синими.

Read more ...

Как формирует человек свое мировоззрение - это всегда индивидуальный, интимный процесс. Но вопрос о Боге и его месте и роли в мироздании встает перед каждым непременно: с религией и церковью разминуться не удается, как не удается разминуться с адом и раем обыденной жизни.

НЕБЕСНОЕ И ЗЕМНОЕ

Рай - это умиротворение и тишина, иногда на­рушаемая звоном мухи или вспискиванием кома­ра. Идешь по краю широкого луга вдоль высокого берега реки. Трава, не кошенная несколько лет, не то что по пояс - по плечи. На низком берегу за еще более широкой луговиной стена леса. Плывет по реке вата облаков. Повисшее над лесом солнце уже не жжет, а приятно греет; ветерок же, тянущий из- за реки, освежает и холодит.

После городской суеты окунаешься в этот прон­зительно чистый мир, ощущаешь его неспешное ритмичное дыхание, и невольно голова, сердце, каждая частица тела начинают жить в такт этому ритму. Не ты ли - все это? Земная реальность рая наполняет тебя и не отпускает. Так бы шел и шел...

Вопрос о рае стал интересовать меня в раннем детстве, когда было мне, полагаю, чуть более трех лет. Я узнал о его красотах и чудесах из уст бабуш­ки. Когда она впервые произнесла это слово, я даже поправил ее:

- Не рай, а край!

Слово рай не имело смысла, а край - имело и даже два: это была граница предмета (край стола, кровати... не ложися на краю) и это было таинствен­но-прекрасное место, куда уезжали мама с папой, как казалось мне, на целую вечность, и где есть море (на море-океане, на острове Буяне, в непроглядном сизом тумане). Я разглядывал их на фотографии на берегу моря, под пальмами, безо всякого тумана, веселых и счастливых.

Однако я тут же получил ответ, что рай и край - совершенно разные вещи. Сейчас я возразил бы ей, сославшись на академика Н. Трубачева и его исследования в области дохристианской религии славян, что в моем спонтанном, основанном лишь на сходстве звучания сближении этих двух слов были

Read more ...

Трубач высокомерно долго. «Что с тобой, дружище!? - это мы ему хором. - Что случилось? Куда подевалась твоя чудесная музыка?»

и внимательно смот­рел на нас, как будто решая, стоит ли открывать этим невеждам свои мысли, - иными словами ме­тать жемчуг перед свиньями. Наконец он всё-таки снизошёл: «Я ищу идеальный звук! Самую пре­красную музыку на свете!» - торжественно заявил он. «Друг, твоя музыка прекрасна и так! Это душа, это песня нашего городка! Вернись к нам!» - «Я обязательно вернусь, не сомневайтесь! Когда най­ду идеальный звук, я первым делом принесу его вам! - смягчившись и казалось бы даже растрогав­шись, заключил он. - Но сейчас у меня нет време­ни. Прошу вас не мешать мне!» Он демонстратив­но отвернулся, поднёс мундштук к высохшим губам и начал неистово душить кошек и гнать грязные осенние потоки по водосточным трубам.

Делать было нечего, мы понуро опустили голо­вы и ушли ни с чем. А на следующий день трубач переехал на окраину деревни. Он поселился на от­шибе, наспех сколотив себе тесную хибару, больше напоминавшую собачью конуру, чем человечес­кое жилище, из старых продовольственных ящиков, шин и полусгнивших брёвен своего развалившего­ся сарая.

С тех пор его никто уже не смел трогать. Кошки и метели сменились лязгом металлургических фаб­рик, воем доменных печей, скрежетом тормозов и воплями утопленников. Мы перестали спокойно спать, каждое утро в страхе и суматохе, в первые минуты не понимая что происходит, вскакивая с постели и отходя ко сну в пудовых берушах, кото­рые, впрочем, совершенно не спасали от душераз­дирающих звуков, тиранивших улицы, пока мы всё- таки, так или иначе, не забывались тяжёлым и вязким сном. Нам стали сниться кошмары, наши дети начали бояться ходить по улицам...

  • Господи, как же можно так жить...
  • А вот представьте себе... Однако продолжа­лось это недолго. В один прекрасный день наш не­счастный трубач ушёл в лес, на расстояние при­близительно километра от деревни. На одном из деревьев он повесил дощечку, на которой корявым почерком было нацарапано: «Не беспокоить!» Это он нам! «Не беспокоить!» - говорит! И смех, и грех, Господи! Поселился он там уже совершенно аске­тично, если вообще уместно будет выразиться та­ким образом. Уж не знаю, чем он питался...

    Read more ...

  • Вы же знаете!
  • Не сомневался в тебе, — похвалил Дробот. — Тогда тебе наверняка приятно будет узнать, что твои товарищи определены в разведвзвод. Порадуйся за них. Козырная карта легла паре домов с нашей улицы. Когда еще такая ляжет? А ни­когда. На следующих Играх — это уж как пить дать — за нынешний бонус наш дом оставят на полевых работах. Полоть, поливать, пасти КРС будете. Думаю, не ста­нешь спорить, что это вполне справедливая плата за возможность побывать развед­чиками на юбилейных маневрах. Разведка — это же так весело. Просто весело, ког­да надо достать сведения о перемещениях противника. И очень весело, когда надо до­быть языка. Вот твои товарищи как раз за языком-то и пойдут. Сведения достовер­ные, имею своего человека в штабе. Играем за «синих», если интересно. На главном направлении удара. От атаки. В общем, все, как вы любите... А ты посиди, подумай над своим поведением.
  • Уже! — вскричал Огрызкин, совершенно потерявший голову от слов наставника.
  • Так быстро?
  • А неча тянуть! Свинтусом жил! Каюсь! Рву волосы на себе!
  • Там у тебя рвать нечего, лысая башка. Пеньки одни.
  • Я не про голову! — моментально нашелся Огрызкин.
  • Про подмышки, что ли?
  • Даже ниже!
  • Это где это?
  • Неудобно говорить!
  • Шутить со мной вздумал, клоун?
  • Что вы! — воскликнул арестант, которому действительно было не до шуток. — Показываю глубину раскаяния же! Марианскую! Потому и рву гнездо для яиц! В пе­реносном смысле, конечно!
  • В прямом давай.
  • Руки заняты!
  • Так отпусти.
  • Уйдете же! — вырвалось у Огрызкина, который искренне верил, что пока он удер­живает ботинок — дядька никуда не денется.

    Read more ...

Накануне приснился сон, о котором я со смехом рассказала брату. В далеком 1910-м баронесса Меендорф повстречала на улице Ялты беспризорного пуделя, вы­крашенного в ярко-красный цвет. Будучи председателем комитета охраны живот­ных, она потратила полдня, пытаясь поймать несчастное (по ее мнению) создание, дабы отмыть добела, а заодно выяснить — кто владелец, допустивший столь ужаса­ющее издевательство над псом. Однако Сискела даже не улыбнулся, лишь странно сказал, что красный пудель до сих пор бегает по России. (И, кажется, не обратил внимания на прозвище — анаграмму от Алексис, которым я его назвала.)

Read more ...

  • Значит, есть фотографии? — резко повернулся к нему Богданов, рука его сжи­мала плечо летчика, и, судя по всему, настолько крепко, что тот не выдержал, издал стон. — Почему не доложили про фотографии? Покажите их!

    Read more ...

И кусочек облака спустился с небес...

Read more ...

Европы и четырежды будет признан лучшим боксёром Старого Света. И хотя ему не удастся победить на чемпионатах мира и Олим­пийских играх, именно лёгкий, изящный, техниче­ски совершенный стиль Виктора Рыбакова станет эталоном любительского бокса той эпохи.

Read more ...

  • Можно мне прервать вашу задумчивость?

Говорил искренне, но эта нарочитая культурность напрягала больше, чем бесцеремонность. Степаныч спросил: