Театр наций

В основе спектакля — текст самой радикальной европейской пьесы сегодняшне­го дня на тему экологии. Герои — мужчина и женщина — начинают с утверждения позиции «чайлд фри» и заканчивают идеей самоистребления во имя сохранности эко­системы. Мир перенаселен, природа окончательно загажена, и человеку только и ос­тается, как осознать самого себя как главную причину экологической катастрофы, усталости и распада экосистемы. Само дыхание человека отравляет воздух, повсе­дневное функционирование человека — смертельный яд для Вселенной. Ты существу­ешь только во вред. И уже не только самому себе, а всему космосу, который — больше и старше тебя. Герои — сверхмотивированные, самоответственные люди, осознав­шие глубину проблемы, — заняты тем, что стараются как можно меньше занимать пространства во Вселенной, жить так, чтобы этот вред был минимален. В спектакле по этой пьесе одного из лидеров европейской режиссуры Кэти Митчелл, поборника экологического движения в бытовой жизни, герои весь спектакль были заняты круче­нием педалей велосипедов, которые обеспечивали электрические нужды для освеще­ния их же сценического действия.

рекомендуем техцентр

Первый российский спектакль, поставленный Маратом Гацаловым по этой пье­се, оформляет художник Ксения Перетрухина — сценограф, практик и теоретик ис­кусства, чьи профессиональные интересы заключаются в пересечениях между теат­ром и галереей, практиками инсталляции и перформанса.

Перетрухина создает впечатляющую декорацию, которая живет словно бы сама, без соприкосновения с актером. Сценография как автономное действующее лицо. На сцене — стерильный, с ровными четкими линиями, сияющий белизной и эргономич­ностью мир мебели ИКЕА. Мир, где нет ничего лишнего и ничего личного. Пьеса на­чинается с эпизода, где, находясь в магазине шведской мебели, герои, сидя на удоб­ном диване, готовы приступить к сексуальному контакту.

Но обстановка мебельного магазина функциональна по-другому. Она здесь — метафора нашей экосистемы, где природа уже давно заслонена рукотворными пред­метами. ИКЕА — «наш ковер — цветочная поляна, наши стены — сосны-великаны». И точно так же, как сама природа, мебельный магазин демонстрирует свойства само­стоятельности: и тот и другой миры легко могут жить без человека. Более того, они этого и «хотят»: это ландшафт в ожидании исчезновения человека. С исчезновением человека природа восстановит свою матрицу, человеком загаженную. И поэтому де­корация в спектакле Театра наций медленно как бы выдавливает героев на авансцену Малого зала: задняя стена непрерывно, по миллиметру движется навстречу зрителю, как своеобразный очистительный скребок.

В разные моменты спектакля эта идея медленного исчезновения человека с го­ризонта подчеркивается различными техническими приемами: есть видео, имитиру­ющее присутствие актера на сцене, но самого человека в данный момент не существу­ет, есть голос актера — но нет осмысленной речи. Есть изображение, нет звука. Ар­тист совершает хореографические движения и вдруг обрушивается на пол, словно вода из тазика, принимающая форму пола. Актер, живая личность, как бы растворяется в объектах, дублирующих жизнедеятельность этой личности.

У пространства Ксении Перетрухиной есть еще одно свойство: предметы тут множатся, дублируются. Стандартный стол, стулья, на столе стандартные чашки, приборы, в гардеробе вещи. С каждый циклом набор стандартных приборов удваи­вается, затем утраивается и т.д. Артисты, произнося реплики в диалоге, склонны циклично повторять однотипные действия, а невидимая рука наполняет простран­ство все большим количеством предметов.

Этот «рог изобилия» — не что иное, как мания потребления. Дублирование предметов обихода — как результат страсти к приобретательству, поразившей и Россию в том числе. Мир, где «картинка» множится, слоится — это еще и интернет­эффект, когда неподгруженное до конца видео или картинка из-за неполадок сети начинает дублировать «зависшее» изображение. Множащееся клонированное ре- петативное пространство Ксении Перетрухиной — это мир, поставленный на паузу, словно не знающий, куда сделать следующий шаг. Мир, застывший в точке време­ни, когда мы не можем дальше двигаться, не решив принципиального вопроса о степени взаимодействия человека и Вселенной.

Герои пьесы Дункана МакМиллана предлагают нам подумать об условиях для нового гуманизма: как можно меньше занимать пространства в жизни, не участво­вать в ее множественных дублирующих процессах, ограничив себя и свое присут­ствие, не покупать, не использовать, не плодить сущности без острой нужды. Каж­дое телодвижение — выброс углекислого газа во Вселенную. Наша жизнь убивает экосистему. Таковы параметры этого нового гуманизма.

Но в том и загадка спектакля: существование актеров в этой системе — своеоб­разная оппозиция такому радикалистскому решению экологического вопроса. Текст Дункана МакМиллана можно развернуть в разные стороны — как горячего согласия с позицией героев, так и разоблачения их сурового самоотрицания, самоистребле­ния. Декорация и физический рисунок ролей в исполнении Людмилы Трошиной и Романа Шаляпина скорее «за», а вот голосоведение в спектакле — скорее «против».

Дыхание в пьесе — механизм разрушения экосистемы, но для человека оно — ритм существования. В структуре спектакля по пьесе, построенной как поэтический текст, где не всегда ясно, кому именно принадлежат реплики, именно дыхание артистов становится необходимой ритмообразующей структурой. Без дыхания прервется жизнь, которая — невзирая на радикализм высказывания — все равно является главной ценностью.

Дыхание двух актеров, их бесстрастная, но полная чувственных смыслов речь, интимное, спокойное, размеренное голосоведение выдает главное: между этими людьми разных возрастов, задумавшихся об экологии, — живет мощная, несокру­шимая страсть. Голос тих, размерен, он не присваивает текст, но этот голос живет, он вкрадчив и взволнован. И разоблачителен. Экологический радикализм, диктую­щий человеку самоустраниться, невозможно реализовать до конца, так как челове­ческой природе свойственно либидо, половой инстинкт, страсть к размножению и телесной любви. И поскольку от сексуального зова человек не в состоянии отказать­ся, он будет иногда поступать своевольно, вопреки инстинкту самосохранения, не жить по установленной заранее программе.

Спектакль Марата Гацалова и Ксении Перетрухиной добавляет в современную европейскую проблематику российскую эсхатологию в духе Достоевского и расши­ряет ее немалые горизонты.