IК сожалению, нам известны только три «савёловских» стихотворения О.Э. Ман­дельштама из 10-11, упомянутых Штемпель[1] (плюсуем к ним, следом за Швейцер, и московское — послеворонежское).

Территория, собственно кимрский локус, естественным образом отразилась и в «Савёловском цикле». Отдельного анализа заслуживают строки: «Против друга — за грехи, за грехи — / Берега стоят неровные, / И летают за верхи, за верхи / Ястре­ба тяжелокровные — / За коньковых изб верхи.»[2] (стихотворение «На откосы, Волга, хлынь, Волга, хлынь.»).

Даже географически — что говорить о подтекстах! — здесь не все очевидно. Высота берегов между кимрской и савёловской частями Кимр меняется. Эту осо­бенность мы заметили вместе с П.М. Нерлером в 2012 году, когда отправились про­верять «чахлость леса» (а, следовательно, возможную локацию для чтения стихов «ясной Наташе») на восточную оконечность Савёлова, в район Горбольницы № 1. Там савёловский берег оказался выше кимрского, тогда как в месте вероятного про­живания О.М. уже кимрский «сосед» возвышался над савёловским.

При этом средоточие «изб с коньковыми верхами» в Кимрах приходится на Воз­несенскую, зареченскую часть. Отдельные «лубочные домики» — благодаря кото­рым Кимры в СМИ неоднократно называли «столицей деревянного модерна»[3], рои­лись, конечно, и в Троицкой части города (напротив предполагаемого местопребы­вания Мандельштамов), и в савёловской. Учитывая длительность прогулок О.М. по Савёлову (те же «полночи» с Н.Е. Штемпель), существует вероятность, что он про­шел от низкой части савёловского берега до высокой. От бывшего Старого Савёлова (так называлась деревня до ее включения в состав Кимр) за границы бывшего Ново­го Савёлова; как раз над Вознесенской (зареченской, так и у А.Н. Островского[4]) частью города вплоть до 1990-х годов частыми гостями были ястребы и прочие хищ­ные птицы. Таким образом, вырисовывается «дорога греха»: снизу вверх или сверху вниз.

Избы с коньковыми верхами и ястреба — объекты кимрской части города; Ман­дельштам наблюдал за ними через реку. Савёлово в это время напоминало «боль­шую стройку». Рос завод, возводились «сталинки»...

Так, один из корпусов Савёловского машиностроительного завода через несколь­ко лет поглотит домик, в котором жил другой выдающийся изгнанник — М.М. Бах­тин. С Бахтиным Мандельштам, кстати, вполне мог пересечься в Кимрах: из города они с супругой выехали к ноябрю; чета мыслителя въехала сюда 26 октября 1937 г.[5]

Одно точно: разруха прошлого (разоряющегося и наново вырастающего Савё­лова) не притягивала взгляд Мандельштама. Таких свидетельств в стихах — нет. Его взор был направлен на патриархальные «старые» Кимры.

Оптика «Савёлово — Кимры» не исчерпывается этим примером. Автор «Орлен­ка» Я.З. Шведов также находился на правобережье Волги, когда писал свои «Ким­ры». И к парадигме стихов о городе добавил новые элементы. Шведов отметил «за­пах кож» — выделяющий Кимры из общего ряда небольших городков; обратил вни­мание на географические приметы: овраги, глубокий лог, шныряющий ветер, волж­скую косу[6]. Это — савёловское стихотворение, взгляд с савёловской стороны. Имен­но он сближает «Кимры» Шведова с локационной доминантой в текстах Мандельш­тама: пыльная крапива, откосы, неровные волжские берега.

Отметим и такой факт: Шведов, показывая дореволюционные Савёлово и Ким­ры, подмечает изменения, происходящие на правобережье[7]: «А когда отцветал наш отцовский сад, / Яблонь цвет осыпался на убыль, / Поднялись обувные корпуса / И большие кирпичные трубы», что убеждает в предположении: и несовершенные сти­хи Шведова и — более значительные — Мандельштама написаны на савёловской стороне, но взгляд поэтов был обращен на Кимры.

Уже это оправдывает название цикла — «Савёловский», поскольку тексты, ко­торыми он полнится, созданы в несколько иллюзорном, но литературно самоцель­ном Савёлове. Так Мандельштам — неосознанно, по большому счету, это «заслуга» исследователей — конструировал мифическое литературное пространство.

Не менее важна и психологическая подоплека стихотворения «На откосы, Волга, хлынь, Волга, хлынь...». Поскольку цикл преимущественно обращен к другой женщи­не — не жене, — появление расположенных друг против друга берегов, вкупе с их греховностью, можно понимать и как метафору. Ситуация представима многогран­но: берега как символ разлуки, невозможности быть единым целым с возлюбленной; «против» друга — в политическом аспекте, поскольку Попова была убежденной ста­линисткой; берега как душа автора, разделившаяся и мечущаяся между супругой и новым увлечением, и т.д.

Возможное подтверждение этой теории, ситуативной амбивалентности, обна­руживаем на уровне ритмического построения текста. И.Э. Дуардович отмечает, что «лишние ударения»[8] (амфимакр в первом и пятом стихах каждого пятистишья) создают «ощущение раскачиваемой лодки»[9]. Здесь возможна отсылка к определен­ному нами ранее: мечущемуся между берегов (условных жены и возлюбленной) лирическому герою.

Однако «неровные берега» вполне метафоричны и в географическом плане. «Гре­хи», в которых поэт видел причину их неровности — неровное бытие? — могут быть и следствием трагедии Покровского собора, располагавшегося на левобережье (где в настоящее время находится драмтеатр), взорванного в 1936 г., за год до приезда в Кимры Мандельштамов.

Детальный разбор стихотворения «Стансы», посвященного Е.Е. Поповой (со словами: «Дорога к Сталину — не сказка.»[10]), проделан О.А. Лекмановым[11]. Ана­лиз, правда, сакцентирован на формальной стороне дела — как события в стране отразились в текстах О.М. Нам же представляется существенным и географический комментарий, который позволяет иначе взглянуть на кажущееся «сближение» со Сталиным (если оно и было — лишь в угоду влюбленности в Еликониду Ефимовну).

Для этого достаточно единственной ремарки: столичную «Правду» Мандель­штам читал в кимрской чайной «Эхо» промартели инвалидов («Эхо инвалидов», как назвала ее Надежда Яковлевна). Уже в этой «двумирности» зиждутся сарказм, иро­ния и некая невсамделишность «сталинских стансов». Находясь в мифическом ли­тературном пространстве, изучая в «приюте» инвалидов «Правду» (об этом свиде­тельствует та же Н.Я.), поэт создавал «любовный текст» для прекрасной Лили.

«Правда» приходила к инвалидам. А не был ли душевным инвалидом в то не­легкое время и сам Мандельштам, не погружался ли в пучину собственной лжи — когда обращался к другой женщине (метафизическое, литературное пространство), находясь в «вынужденной ссылке» с женой (географическое единение)? Метафора, становящаяся отражением жизни и быта страны, уменьшившись и исказившись, проникала и в поэта.

В цикле отчетлива оппозиция «центр — периферия». Лубочность Савёлова (коньковые избы) противопоставляется столице («А в Москве ты, чернобровая.»[12]);

 

 

[1]  Швейцер В.А. Мандельштам после Воронежа... С. 238-239.

[2]  Мандельштам О.Э. «И ты, Москва, сестра моя, легка.». Сост. П.М. Нерлер. М.: Московский рабочий, 1990. С. 506. Цитата отредактирована текстологом Мандель- штамовского общества С.В. Василенко.

[3]   Напр.: Бару М.В. Кольчуга из щучьей чешуи [Электронный ресурс] // http:// magazines.russ.ru/volga/2010/3/ba6.html.

[4]  Островский А.Н. Полное собрание сочинений. Т. ХШ. М.: Гослитиздат, 1952. С. 230.

[5]  О кимрском периоде жизни М.М. Бахтина см.: Паньков Н.А. Вопросы биографии и научного творчества М.М. Бахтина. М.: МГУ, 2010. 720 с. 20; Коркунов В.И. «В песни все я сердце расточил,/ В песни всю печаль раскапал» // Кимрская жизнь. — 1994. Апрель. — С. 4.

[6]  Вот соответствующие строки Шведова:

За оврагом глубокий лог,

По оврагам ветер шнырит...

<...>

Сбоку — Волги быстрой коса.

В переулках — запахи кожи.

[7]  Савёловская часть города.

[8]   Дуардович И.Э. «Живущий несравним». О воронежском и савёловском периодах твор­чества Осипа Мандельштама // Литературная учеба, 2013, № 2. С. 199.

[9]   Там же.

[10] Мандельштам О.Э. «И ты, Москва, сестра моя, легка...». С. 505.

[11] Лекманов О.А. О савёловских стихотворениях Осипа Мандельштама // Литератур­ная гостиная, 2015, № 7. С. 2.

[12] Мандельштам О.Э. «И ты, Москва, сестра моя, легка.». С. 506. (Стихотворение «С примесью ворона — голуби.»)